Донецк - на живой клетке

Биотехнологии — вот что стремительно меняет научный статус промышленного мегаполиса. Скорость и результативность научных разработок, как ни парадоксально, предопределены фактом — Донецк есть столица Донбасса. Тут запредельна техногенная нагрузка и высока аварийность производств. В городе стало меньше шахт, но чаще — аварии. Взрывы, пожары и катастрофы — со всей этой обреченностью региона десятилетиями сражаются донецкие ученые-медики. Интеллектуально.

Пульс клетки — в интернете
Парадоксально выглядит и тенденция своеобразного состязания горняков со своими спасателями-врачами за риск умереть и за право остаться в живых. Шахтеры все глубже уходят в землю, грубо игнорируя законы природы. Причем делается это примитивно (например, фуфайка — на датчик с показаниями уровня метана), чтобы потом за угасающую жизнь в обугленных телах бороться врачам. А у врачей свой арсенал средств спасения — те же самые законы природы. Не случайно адрес первых и последних надежд шахтеров одним своим названием «Институт неотложной и восстановительной хирургии им. В. Гусака АМН Украины» вселяет веру. Там умеют спасать, возрождая к жизни даже обреченных. Шансы отсчитываются не процентами, а миллиметрами: они-то и становятся природным биологическим плацдармом. На этих остатках природных резервов организма человека медицина борется со смертью — силой природы, живой клеткой.

Из хроники последних дней. «Пострадавших во время взрыва горняков будут лечить, используя клеточную терапию», — это уже не новость, а привычный комментарий. 6 горняков шахты «Красноармейской-Западной № 1», пострадавших 7 апреля во время взрыва, прооперировали в ожоговом центре Института неотложной и восстановительной хирургии (ИНВХ). Как уточнил Эмиль Фисталь (завотделением термических поражений ИНВХ), пострадавшим будет проведена пересадка кожи: омертвевшие ткани удалят (временно закрыв их искусственной кожей, ксенокожей). А при лечении ожогов будет применена клеточная терапия (с использованием клеток, выращенных в лаборатории тканевого и клеточного культивирования, входящей в структуру ИНВХ).

Это и есть эффект парадокса: именно трагедии на шахтах продвигали науку спасения к фантастическим резервам природы. В Донецке этот процесс достиг самой тонкой грани — уровня живой клетки.

Не так давно в ИНВХ ради спасения 6-месячной киевлянки пришлось выращивать 120 млн. клеток. У малышки был отобран донорский материал — всего несколько миллилитров ее же костного мозга (около 250 тысяч клеток). За месяц в институтской лаборатории клеточного и тканевого культивирования донорский материал увеличился в 480 раз. Около 20 млн. клеток потребовалось, чтобы спасти слабевшее сердце ребенка. Оставшиеся 100 млн. «родных» (аутентичных) клеток — природный резерв и запас на случай спасения этой девочки. Столь ювелирную операцию по клеточной технологии с сердцем ребенка еще никто не делал. А сенсация о выращенной в пробирке «пульсирующей» клетке сердечной мышцы сделала Донецк городом надежд для всех сердечников. Пульс теперь даже увидеть можно, заглянув на сайт «Биостэма» (одного из подразделений ИНВХ).

За 5 лет существования единственной в Украине лаборатории клеточно-тканевого культивирования ее специалисты сотворили много такого, что привлекло интерес к ИНВХ научных медицинских центров разных стран. Сотрудничество и кооперация в медицинской науке сегодня активно развиваются. Например, глобальный проект исследований «Геном человека» сконцентрировал научные устремления к тайнам генофонда ученых почти 100 лабораторий в десятках стран.
Донецкие специалисты из ИНВХ уже давно и плодотворно участвуют в различных международных программах. В частности, сотрудничают с Институтом нейрофизиологии при Кельнском университете (Германия) — в рамках международного центра исследования стволовых клеток. Совместная работа идет по трем направлениям: клонирование с целью получения линий эмбриональных стволовых клеток, разработка биологических тест-систем контроля качества лекарственных препаратов, стимулирование роста новых сосудов в сердце больных, страдающих ишемией (ИБС). Последнее — из разряда фантастики. Для этого и ведется разработка технологий биологической индивидуализации изделий медицинского назначения — сосудистых протезов, искусственных клапанов сердца, других материалов.

Герр Хешлер не ошибся

Увидеть воочию, как продвигаются работы в донецких лабораториях, недавно приезжал профессор из Кельна Юрген Хешлер. Он пожелал провести деловые переговоры с руководством Донецкой области. Донецку герр Хешлер как координатор европейских программ по стволовым технологиям Евросоюза привез деловое предложение. По сути для местных властей вырисовался шанс стать партнером перспективной международной кооперации в сфере, непрофильной для угольного региона, — медицинских инновационных технологий.

Но по сути выбора и нет, предстоит формализовать отношения: институт хоть и академический, но для региона он всегда был бесценным достоянием. Областной бюджет это учитывает, однако финансировать ИНВХ в полном объеме пока не выходит (серьезная поддержка — от академического статуса). Выход на уровень мировых стандартов предопределяет еще большие потребности (на приобретение новой аппаратуры, оборудования и пр.). Так что мотивация приобщения региональной власти к кооперации между Кельном и Донецком имеет основания. Кроме того, появление украинско-немецкого центра клетки фактически есть признание уровня донецких медиков.

Все плюсы, кажется, обстоятельно были обсуждены, а затем стороны представили свои позиции на пресс-конференции. Журналисты получили возможность из первых уст услышать ответы на вопросы, не озвученные на только что завершившейся деловой встрече. Например, какие финансы и сроки нужны для запуска этого проекта, откуда возьмутся кадры, как будут патентоваться результаты исследований? Прозвучали вопросы о том, чем определялся «клеточный выбор» Кельна — именно Украина и только ИНВХ?

Президенту АМНУ Александру Возианову, автору многих патентов, журналисты задали и самый тревожный вопрос — не превратится ли Донбасс в поставщика «выращенных» органов для Европы?
Генетика — самое перспективное направление. Я говорю о медицинской генетике, — отметил Александр Возианов. — Не случайно возник донецкий адрес — тут легко говорить с людьми, чтобы конкретно решать вопросы. В Украине, насколько известно, в год делается 300 тыс. абортов. А используя клетки, которые там есть, можно ведь спасти миллионы людей. Зачем же выбрасывать этот богатейший материал? Кроме того, стволовую клетку можно получить из жировой ткани каждого человека... Проблема совсем в другом — церковь выступает против абортов. И это, возможно, правильно. Но и в России, и в других странах, и у нас это делается. Значит, необходимо использовать этот материал.

Академика перебил один из журналистов, задав вопрос: «То есть получается, что наша страна станет поставщиком эмбрионального материала для Германии?» Академик изумился: «Почему?! К нам разве приезжает лечиться миллион немцев? Или мы лечим киргизов, казахов? Мы же лечим украинцев. Если кто-то приедет, то у него возьмут материал, выделят стволовую клетку и помогут ему. Есть люди известные (могу по фамилии назвать), они летают в Швейцарию, Голландию делать такие операции. Почему не сделать официальное учреждение у нас, где проверенными методами будут спасать людей?»

— Определенные силы, — сказал академик Возианов, — используют скандалы вокруг клеточной трансплантологии, политизируя ситуацию... Ни одна страна мира не выступала против использования таких материалов. А у нас все заполитизировано. Вместо того, чтобы помогать людям, спасать детей и взрослых, мы боремся и говорим, что у нас науки нет. Вот потому мы и имеем американские патенты.
Оптимистично оценил перспективы украинской науки герр Хешлер. Сам он более 20 лет исследует стволовые клетки и координирует работу нескольких международных научных проектов в этом направлении. Он сказал: «Это целесообразно — создать украинско-немецкий центр на базе ИНВХ. Стоимость проекта можно оценивать в 5—6 млн. евро, времени надо 3—5 лет. Уверен, первые применения ЭСК (эмбриональные стволовые клетки) найдут в кардиологии. Абортивный материал мы использовать не будем. Зачем, когда есть другие источники получения ЭСК — бластоциста (ранний эмбрион, состоящий из нескольких десятков клеток, 4 — 7-дневного развития нового организма. Эти клетки возможно получить только в лабораторных условиях путем оплодотворения в пробирке. — Авт.). Кроме того, сейчас я завершаю исследования с клетками кожи. Из них путем генетических манипуляций можно будет получать материал для выращивания линий стволовых клеток».

Обойдемся без патентов США?

«Наука — дело государственное», — считает Владислав Гринь — член-корреспондент Академии медицинских наук, профессор, руководитель ИНВХ. Он отвечал обстоятельно и откровенно.

— Почему именно Донецк? С Кельном мы уже два года сотрудничаем. Зарубежные коллеги внимательны к нашим поискам, публикациям, патентам. Сначала нами заинтересовались москвичи из всемирно известного Института общей генетики им. Н. И. Вавилова (РАМН). Они уже давно сотрудничают с Юргеном Хешлером. Теперь, надеюсь, наше научное партнерство укрепится.

Наш горизонт — работа в области эмбриональных стволовых клеток. Их нельзя ни в коем случае путать с фетальными (зародышевыми), получаемыми из абортивного (фетального) материала. Это совсем другое дело. ЭСК — клетки, которые образуются в первые дни после оплодотворения. Они являются абсолютными родоначальниками всех остальных клеток. Из организма женщины их невозможно изъять (в таком коротком сроке беременности — до 1 недели — там еще и зародыша не видно).

Поэтому ЭСК можно получить только искусственным путем. Это делается с помощью терапевтического клонирования. Технология — искусственное оплодотворение на уровне микротехнологий.

Как много требуется «вырастить» такого биоматериала и зачем — вопрос естественный для человека, не живущего в мире биоинженеринговых новостей.

Как пояснил Владислав Гринь, искусственно выращенная живая клетка может использоваться в любом качестве. Например, из большого количества клеток можно создать любой человеческий орган. Также искусственный биоматериал очень востребован для скрининговых исследований. Это особенно важно для развития фармакологии.

Новые лекарственные препараты можно проверить, например, на токсичность на упомянутом биоматериале (а не собаках или мышах) — безопасно и этично. Оглянитесь, сколько появляется новых материалов (они заполняют наше жилище, офисы, транспорт и прочее). Изобрели новый лак, краску, ткань — это все должно проверяться на тест-системах. Вот и нужен упомянутый биоматериал.

Хешлер — ученый с серьезными амбициями. Немцы имеют самую лучшую технологию в Европе и с нами делятся формулой успеха. А Хешлер лучше всех работает с ЭСК (к слову, это высший пилотаж биотехнологий). У него получилось создать свою школу, он ее развивает в Европе и видит потенциал продвижения в Восточную Европу. Думаю, в этом регионе нет равных нашему институту в результативности работ в области биотехнологий и биоинженеринга. То есть именно в работе с клетками вне организма (терапевтического клонирования).

Потому что у нас есть база, комплекс из 3-х лабораторий — клеточно-тканевого клонирования, тканевых исследований и стволовых клеток. В такой полипрофильной клинике фундаментальные изыскания можно реализовывать в клиническую практику.

Но самое важное, считаю, что Хешлера наш ИНВХ привлек принципиальным подходом — мы работаем с аутологичным («родным» для пациента, его собственным) материалом. Изначально не возникает этических вопросов, нет проблемы тканевой несовместимости. А к фетальному материалу мы обращаемся в крайних ситуациях. Когда надо спасти человека, получившего сильные ожоги, мы выращиваем фибробласты (чтобы новой кожей закрыть пораженные участки). И то мы стараемся сделать 25 — 30 пассажей фибробластов (то есть 30 раз наращиваем культуру).

Кроме экстремальных случаев, нам не нужен абортивный материал. Да, с ним проще работать, и тогда нет нужды и в таких мощных лабораториях, как есть у нас. А трудность состоит в том, чтобы научиться работать с аутологичным материалом. Для этого нужна такая лаборатория, где созданы условия для выращивания из малого большого количества пассажей. Причем в условиях высокого уровня стерильности и по тонким технологиям.

Что касается настороженности, даже предубежденности к таким работам с клеткой, то, считаю, это скорее от неинформированности населения. Да, украинские законы не отрегулированы (как и во многих странах), а научный прогресс развивается. Если говорить об абортах, давайте признаемся, — это прежде всего социальная проблема. В медицинскую она превращается, когда у кого-то возникает очень большое желание заработать деньги. Вот и возникают все эти нюансы. Хотя, если честно, я не верю, что заставляют или потенцируют женщину делать аборт, — завершил Владислав Гринь комментарий о щепетильной теме «заказных» абортов в Украине.

Так случилось, что наш разговор происходил после пополнения Папой Римским списка смертных грехов (их теперь 20, а не 10). Как восприняли в донецком институте такую новость те, кто занимается терапевтическим клонированием живых клеток? И если в католических странах правительства запрещают исследования биотехнологиями, то у стран православия, выходит, остается грех — двигать науку?

Профессор Гринь, конечно, напомнил мне об овечке Долли.

— Да, в западных странах и США запрещено клонирование человеческого организма, — сказал собеседник. — То есть нельзя создавать вторую Марию Петровну. А над созданием органов ученые работают. Скажите, что плохого, если мы приблизимся к созданию тканей этого человека, его органов? Ладно, сконструировать орган — это сложная трехмерная структура. А пока — ткань. И не брать для пересадки ткань умершего человека. Не вести опыты для создания тест-систем с животными, рискуя убить их. Мы же должны бороться за все живое на Земле — так? Думаю, страхи перед появлением человека-клона пока очень преждевременны. Но если человечество до этого дойдет, то никакая церковь не сможет сдержать науку.

О папском списке грехов... Я занимаюсь своим делом, у меня есть своя идеология — спасение жизни. Не хочу касаться вопросов церкви и веры, это не моя прерогатива. Речь о том, что прогресс не остановить. Священнослужители — богоизбранные, но ведь живые люди. Давайте вспомним, как долго и тяжело болел Папа Иоанн-Павел Второй. Его ведь лечили мировые светила медицины самыми лучшими новыми лекарствами. Извините, но глубокоуважаемый и высокочтимый старец Зосима сколько лет был на хроническом гемодиализе, на искусственной почке? И это, к счастью, продлевало ему жизнь. Поверьте, я глубоко знаком с историей христианства и хочу сказать: ни на каком этапе прогресс нельзя было остановить. Не исключено, что то, что сейчас называется грехом, через 100 лет не будет так называться, — резюмировал Владислав Гринь мировоззренческие оценки работ с живой клеткой.

Для прорыва к этой живой клетке, как считает собеседник, ИНВХ нужна помощь донецких властей. Для закупки оборудования — хотя бы 10 млн. грн. Это стоит того: не каждая страна имеет подобный институт как базу, чтобы «запустить» столь перспективный научный центр. И как забыть, что вся бесценность ИНВХ сложилась из сотен и сотен сражений за конкретную человеческую жизнь? За 5 лет существования институтской лаборатории клеточно-тканевого культивирования удалось спасти более тысячи пациентов с помощью биотехнологий. А можно еще больше. И не только спасать — уменьшать число инвалидов тоже. Тут все начиналось с выращивания фибробластов (клеток кожи). Сейчас здесь могут «растить» кожу для клиник всей Украины.

Завтра все равно наступит. В него можно заглянуть уже сейчас — через интернет. Чтобы узнать, как мировая медицина рванула спасать человека «по стволовым клеткам». Клеточная технология, кажется, способна всерьез изменить качество нашей жизни. Когда эта прагматичная фантастика будет реализована, человек своими клетками сможет лечить свои недуги — болезни сердца, сосудов, дыхания, позвоночника, восстанавливать печень, роговицу глаза, слух, зубы и т. д.

Только где нам себя спасать? Может, все-таки в Донецке, где клетки уже растут?

Нина Рыкова

Источник:  www.2000.net.ua